А как Вам такой расклад про ГУЛАГ?

Воспоминания знакомого лагерного врача о ГУЛАГе и прочие "гримасы тоталитаризма"
Оригинал взят у gurianov_pavel в Воспоминания знакомого лагерного врача о ГУЛАГе и прочие "гримасы тоталитаризма"
Раз тема воспоминаний очевидцев о том, чем был ГУЛАГ, вызвала такой живой интерес, то я её и продолжу. В прошлый раз я опубликовал стенограммы моих бесед с моими бабушкой и дедушкой о том, как они работали на стройках ГУЛАГа Пермской области, где и познакомились и поженились. Кстати семейная легенда гласит, что для того чтобы зарегистрировать их брак нужно было сделать фотографии, а штатный фотограф куда-то уехал. И тогда фотографии им вызвался сделать Александр Солженицин, который в том лагере был «бесконвойником» и увлекался фотографией. О том, что это был именно Солженицин бабушка с дедушкой уверены твёрдо. Говорят, кстати, что в лагере он был одет лучше всех - в дорогое каракулевое пальто.

Ну а в этот раз я хочу привести свой разговор со своим хорошим знакомым - Владиславом Максимовичам Ковалёвым - лагерным врачом, заставшим ГУЛАГ. Бывшим начальником Мошевской туберкулезной больницы для осужденных, входившей в состав Усольского управления лагерей Пермской области, заслуженным врачом России, полковником внутренней службы в отставке. Владислав Максимович после нашего знакомства в 2012 году внёс неоценимый вклад в то, что от руководства псевдомузея «Пермь-36» была отстранена пробандеровская НКО «АНО Пермь-36», которая сегодня в добавок признана иностранным агентом.

- Владислав Максимович, расскажите о вашем отношении к теме репрессий, возможно, специально организованных страданиях заключенных как в колонии-36, так и в колониях, где вы работали?

Ковалёв: Эта спекулятивная тема так называемых репрессий обыгрывается со всех сторон, и трудно сказать, какая, кому и кем отведена роль и сколько она стоит в денежном выражении, потому что явно очернительские заказы очевидны. Пожалуй, деятельность ни одного государственного ведомства не была регламентирована нормативными документами столь подробно, как вся внутренняя жизнь советской пенитенциарной (или, как сейчас говорят — уголовно-исполнительной) системы. И действие этих документов распространялось на все без исключения исправительно-трудовые учреждения. Для ИТК-36 могли быть разработаны, конечно, и определённые дополнительные инструкции (что вполне естественно), но основной «несущий» каркас условий содержания был один на всех.

- Расскажете, пожалуйста, где и в какие годы вы работали?

Ковалёв: Это мне легче всего рассказать. В 56-м году я закончил 4-годичное Могилёвское медицинское училище, было мне 17 лет. Это была послевоенная Белоруссия. И вот из МВД — из каких структур, я точно не знаю — приехал сотрудник набирать молодых специалистов. Таким образом, я, в числе группы из 14-и выпускников, попал в Усольское управление.

Я попал на спецстрогий режим (пос. Перша Красновишерского района) с такой неблагозвучной характеристикой — «сучий». Спецстрогий — это, так сказать, «тюрьма в тюрьме» — для злостных нарушителей установленного режима, куда водворялись подобные нарушители из всех иных лагпунктов по специальному (персональному) постановлению руководства этого управления. Нарушившие воровской «закон» в уголовном обиходе назывались «суками» — это слово даже употреблялось в служебных документах в отдельных ситуациях (только бралось в кавычки).

В 58-м году, когда готовился новый уголовный кодекс, Перша была выбрана местом объединения всех враждующих преступных группировок. Кроме «воров в законе», все остальные группировки («польские воры», «ножовщики», «красные пояса», «мы на льдине», «махновцы» — их тьма была), ну и основная масса, т.н. «ссученные», были собраны на этом лагпункте Перша.

Жизнь тогда была такая: если пришли два этапа извне — скажем, один из «воровской» зоны, а другой, допустим, с «сучьей» — то, как правило, кончалось это столкновениями на ножах, и тот или иной, с той или иной стороны, мчался под защиту автоматов — в запретную зону или на КПП, на вахту — спасаться (если, конечно, успевал.. Это создавало огромные трудности, потому что нельзя было свободно перевозить заключённых, исходя из каких-то разумных требований, а служба была вынуждена подчиняться этим воровским, уголовным «законам».

И в 58-м году эта работа по объединению группировок была проведена на Перше. Результат: ни одного трупа! А это была такая работа по сложности! Незнакомому с этой закрытой стороной социального бытия представить себе невозможно. Не хочется преувеличивать, но не было такого часа — ни днём, ни ночью! — ни такого дня на протяжении более трёх месяцев, чтобы мы, сотрудники (у меня-то была медицинская сфера, но я тоже офицер) не находились под этим «дамокловым мечом». Каждому офицеру приходилось решать многие не только профессиональные вопросы, но и те, которые диктовала крайне обострившаяся оперативная обстановка. Но не только ни одного убийства не было допущено, а даже схватки, которая бы закончилась кровью, пусть и без смертельного исхода. Хотя до этого бывали серьёзные преступления. Я не слышал, чтобы кто-то из «правозащитников» где-то эту тему затрагивал. Спекулировать не на чем!

Люди.

Несмотря на то, что в 58-м году сотрудников с высшим образованием практически не было, весь внутренний уклад, весь настрой был настолько патриотичный, было настолько ответственное отношение к своему делу, что, когда я читаю или слушаю ту ахинею, которую несут политспекулянты, у меня уже и возмущения нет.

Во-первых, исправительно-трудовая система после Войны была очень сильно укреплена фронтовиками. Я приехал через 11 лет после Победы — в самой силе были молодые мужчины и даже парни, которые прошли Войну. И вот их выставляют чуть ли не супер-монстрами. На этой Перше начальником был старший лейтенант Журавлёв Виктор Михайлович, в Войну — командир взвода разведки, и его, значит, надо представлять неким «чудовищем»?! Начальник управления с 61-го по 80-й год, полковник Воробьёв Филипп Ильич, приехал, по-моему, тоже старшим лейтенантом в 45-м году. Он был командиром разведроты в Войну. Начальник отдела управления старший лейтенант Леонов Фёдор Владимирович — в прошлом морской десантник — без левого предплечья (с протезом). Капитан Звягинцев в 14-м лаготделении — танкист с обожжённым лицом, в 9-м лаготделении (Чепец) служил в звании капитана Герой Советского Союза (к сожалению, фамилию не помню — лично знаком с ним не был). Начальником спецчасти 14-го отделения Усольского управления, был капитан Матушкин Василий Иванович, с ампутированной в боевых условиях ногой. И это всё «монстры», «чудовища», которые с утра до вечера только и думали, как кого щипнуть, как кого ударить, как кого отравить! Этого по определению не могло быть! Это люди совершенно другого склада. Понимаете, людям — то есть зарвавшимся клеветникам — уже просто отказывает элементарный здравый смысл.

И вот теперь возьмём нашу больницу. Почему о ней есть смысл говорить? Это одна система, и она работала по общим для всех ведомственным приказам и одним законам. В какой бы сфере не оказывался сотрудник, он действовал по одним и тем же приказам, и прокуратура проверяла по этим же приказам и, если требовалось вмешательство, значит вмешивалась, причём, довольно жёстко. Поэтому, когда рассказывают про «издевательства» и Бог знает какие чудеса, как я могу поверить, если я когда-то подписал приказ о предании суду чести начсостава одного капитана (фамилию называть не буду — он сейчас на пенсии и там, в посёлке, живёт) за то, что он матом выразился в разговоре с осуждённым, не заметив моего присутствия неподалёку.. И когда этот капитан стоял перед коллективом, у него пот со щёк капал. А мне хотят доказать, что эти офицеры «монстры» и «мучители»!

Один младший лейтенант в 73-м году — молодой ещё был, 21 год, после армии — соблазнился изъятой банкой редкого тогда растворимого кофе. Вот, изъяли (т.к. кофе не полагался по существовавшим правилам внутреннего распорядка), я не помню, из посылки или на свидании, и он её унёс домой. Так я уверен, что он и сейчас помнит эту злополучную банку (он сейчас живёт в Кунгуре), потому что тоже был суд чести, и состоялся такой суд, что врагу не пожелаешь!

Были моменты передачи чая, допустим, надзирателями. Но всё это жёстко пресекалось.

А так, существовало понятие — «нарушение социалистической законности». И такого заключения при любых проверках (особенно жалоб) поистине боялись как огня. Потому что за этим следовал немедленный приказ, чаще всего весьма сурового содержания. А ведь это очень растяжимое понятие. Это буквально в диапазоне от того, что кто-то кого-то оскорбил, и до каких-то лишений, скажем, наказания ни за что. И чтобы адекватно мыслящий начальник в наше время просто посадил кого-то по своей прихоти — без вины — это такая басня, это просто такая степень неприличия!

А у вас, может быть, возникает вопрос, какое возможно наказание в больнице? Увы — никуда не денешься, это малоприятная специфика. Напомню, что медицинский коллектив, работавший среди сотен больных, был преимущественно женским. И в его истории — в 50-е годы — были два факта изнасилования. Кроме того, врач Теплоухова и одна медсестра (фамилию не помню — случаи имели место задолго до меня) лишились по одному глазу, став жертвами нападения больных. И в больнице тоже законом был предусмотрен штрафной изолятор, потому что без него просто не может существовать эта среда. Тут интересен такой штрих. К моменту, когда больница получила статус самостоятельного ИТУ (с 1 января 1969 г.), существовали палаты-изоляторы, куда нарушители переводились на неопределённый срок — до осознания своего неадекватного поведения, при этом условия их содержания от остальной массы отличались только замком на дверях, а питание, прогулки, не говоря уж о лечении, ничем не отличались. Но уже первая прокурорская проверка деятельности больницы в этом новом статусе закончилась предписанием немедленно организовать штрафной изолятор. Причиной этому послужили три допущенных больными преступления за проверяемый период — четыре месяца 1969 года.

Так вот, чтобы просто взять и посадить осуждённого на 15 суток без вины — у меня сознание отказывается это принимать! Может ли быть ошибка? Ошибка может быть: если недобросовестно подготовлены материалы, или, как модно говорить, начальника «подставили». Да, подставить могут, конечно. Но, если начальника подставили один раз, то тот, кто это сделал, будет очень бледно выглядеть, потому что никто не любит, когда его подставляют, какими бы причинами это ни объяснялось.

Почему ещё не могло быть этих диких «фактов», на которые ссылается большинство любителей эпатирующих опусов на столь благодатной ниве, причём всё это обычно выражается общими словами: «издевательства», «пытки» и так далее? Становой хребет каждого коллектива исправительно-трудового учреждения того времени — это три организации: партийная, профсоюзная и комсомольская (я опять говорю о своей больнице, но, подчеркиваю, она работала абсолютно по тем же законам, что и все остальные ИТУ). Это настолько сильная система защиты законности, что её просто трудно пробить.

Вот, допустим, начальник решил что-то сильно нарушить. Ну, распоясался, начал сажать налево и направо. Это же рикошетом будет бить по коллективу! Это же будет озлоблять осуждённых и таким образом ставить под удар каждого сотрудника. Да, кто-то под давлением начальника может сломаться, но коллектив, как правило, не сломается, и очень скоро такого начальника либо поставят на место, либо уберут с места, предварительно предупредив раз-другой.. Но об этом же никто нигде не пишет и не говорит!

В одном из подразделений начальником был один капитан (впоследствии он стал подполковником) — очень дельный офицер, хороший руководитель, с прекрасными личными качествами, пользовался уважением у всех, кто его знал. У него сбежал бесконвойный осуждённый. Он накануне только с ним переговорил — при расконвоировании всегда такая беседа проводится, наставление — и тот клятвенно заверял, что всё будет соблюдать, а потом сиганул в соседнюю деревню. А соседняя по тем краям — это и 15 км, возможно. Начальник лично сам — на коня: что-то он там заподозрил, где этого заключённого легче всего было найти, и настиг-таки его. Один. А надо сказать, что за побег он бы лично отвечал!
Зачем офицеру набиваться на выговор, если за этим следует задержка в звании, чтоб его склоняли по всем падежам на совещаниях, на партактиве? А партактив — вернее, обычно это был партхозактив — собирался ежеквартально: подведение итогов, постановка новых задач… Но — кому приятно, если в зале собрался цвет управления, а там будут мою фамилию полоскать из-за какого-то прохвоста, которого я, допустим, чем-то там ущемил? Кому это надо? Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать столь простые вещи. Надо просто хоть что-то понимать в людях, в мотивации их поступков, в общей профессиональной и ведомственной обстановке. И, конечно же, иметь совесть.

И вот этот капитан немножко сорвался. Он вначале вёл коня на поводу — вслед за пойманным по лесу — а лес там через 300 метров начинается — а потом скомандовал «бегом!», и тот побежал. Эту команду, конечно, сочли не необходимой в той ситуации, квалифицировали как нарушение соцзаконности, и этот бедный капитан, Павел Иванович, прошёл такое чистилище! Во-первых, бюро, далее партийное собрание, потом партийная комиссия — так он уже был как выжатый лимон (я тогда был членом партийной комиссии при политотделе, а она работала на правах райкома, поэтому принимал участие в том заседании). А «правозащитники» что-то там про «пытки» — налево и направо — пишут!

Если резюмировать, 36-я колония от меня была вдалеке, но, если мы в таёжных дебрях за эту соцзаконность так отвечали и, следовательно, спрашивали с сотрудников, то, конечно же, тому персоналу, который работал в ИТК-36, им, беднягам, приходилось это делать, может быть, вдесятеро скрупулезнее и педантичнее, чем нам.

Что касается больницы, была своя сложность, потому что больница всегда существовала на стыке требований и Минздрава, и МВД. И вот тут, на этом стыке, очень много создаётся разных ситуаций, где может подсказать и выручить только нравственный компас, когда просто надо делать по совести, совмещая медицинскую деонтологию, ведомственные нормативные акты МВД и просто здоровые нравственные представления.

Начальник нашего спецстрогого лагпункта (Перша), Лошак Михаил Фёдорович, был интересной и очень сильной личностью. Образование — меньше некуда (пять классов плюс Калининградские годичные офицерские курсы в 1950-м году), но, если бы у него было нормальное образование, я бы легко мог представить себе его хоть министром, хоть кем — от природы умный и сильный человек. Много читал, много думал. Умел прислушиваться к советам и предложениям, независимо от того, кто был инициатором (даже если это бригадир или специалист из числа заключённых). Умел и отметить за это. Он пришёл как-то на кухню, а там повар с помощником (заключённые) окорок обрезают — утаённый окорок! — и уже до кости дошли. На кухне же улучить момент легко. Допустим, дежурный наряд пришёл, проверил и пошёл дальше. А там поджарить долго ли, если воровать? И вот они намеревались это сделать. Так вот начальник, взял окорок, повару по спине «приложил», и спросил: «Добавить ещё?» А потом заставил вора пройти с этими полуобглоданными костями на вытянутых руках по нескольким жилым секциям. Что вы думаете, жалоба была? Боже упаси, потому что все знали, что — за дело. И потом этот случай, уже в виде лагерного фольклора, долгое время гулял по этапам и пересыльным пунктам. Почему? Да потому, что он сделал хоть и не по инструкции, но зато по неписаным законам справедливости — и в интересах основной массы заключённых, которых пытались обокрасть.

Лошак Михаил Фёдорович — начальник Першинского спецлагпункта

Действительно, были моменты такого взаимопонимания. Там с ними, если не учитывать фактор справедливости, нельзя работать. На несправедливости можно сколько-то проехаться, но рано или поздно этот бумеранг по затылку даст очень крепко.

Лошак Михаил Фёдорович настолько умел объективно, с пониманием и безошибочным психологическим расчётом обращаться с осужденными, что слава о нём в течение десятилетий его работы шла далеко за пределами Управления. По этапам передавали друг другу, что есть такой начальник в Усольлаге. Я три года проработал у него в подчинении. Когда он в 1966 году ушёл на пенсию и три года прожил в Соликамске, у меня было больное место — вакансия заместителя по АХЧ. Я ему и предложил: «Михаил Фёдорович, может, хватит сидеть там в квартире?» И он у меня ещё 20 лет (вторую пенсию, можно сказать) отработал! И умер, кстати говоря, на работе, ценимый и уважаемый всеми, кто его знал.

Как «уничтожали» заключённых.

Теперь о том, что «мёрли как мухи». Туберкулёз — это вещь очень тяжкая. Во-первых, в условиях зоны объективно существует тенденция к развитию лекарственно-устойчивых форм. Они не только в зоне — в любых лечебных учреждениях развиваются, но там у нас это был бич в известном смысле, потому что многие не хотели лечиться. Не хотели потому, что когда у них кончался срок наказания, они, выходя на свободу, имели большие льготы по жилью и т.д., получали путёвки в туберкулёзные санатории и т.д. Короче, можно было вполне успешно спекулировать этим заболеванием.

В 67-м году мы открыли отделение лёгочной хирургии. В области оно было третьим по счёту. Первое незадолго перед тем начало, хотя и с перебоями, функционировать в областном диспансере. Второе — в Березниках, небольшое отделение — на 25 коек. Третье было наше. Поэтому мы с другом, Скобелевым Евгением Павловичем, поехали на специализацию в Свердловск, прошли её в Институте туберкулеза. Полгода специализировались, потом открыли отделение, оно заработало — и сразу смертность пошла на убыль.

Так, в 65-м году абсолютная цифра была 55 смертей. В тот год, когда открыли отделение, было уже 24 случая, потом — 11, если мне память не изменяет, а потом — 3, 4, 5. Это на 500-600 коек. И в дальнейшем, например, только за 10 лет, с 84-го по 93-й год, смертность в больнице снизилась в 11 раз. А эту цифирь ведь с потолка не возьмёшь! Если бы это произошло в минздравовском диспансере, образно говоря, увешали бы медалями вплоть до лопаток! Но нас этим не баловали особенно. Правда, мне звание «заслуженного» дали.

Я вовсе не хочу сказать, что всюду и всегда была полная идиллия. И эпидемии были в лесных подразделениях — например, брюшной тиф. В нашей больнице долго тянулась цепочка инфекционного гепатита (болезни Боткина). Конечно, огромное большинство больных излечивалось, кто-то и умирал, но общая тенденция отнюдь не имела тенденции к ухудшению или чего-то подобного, чтобы набрасываться сейчас, задним числом, на всю отлаженную систему ИТУ и ведомственного здравоохранения.

Вот, два десятка лет назад был некий «правозащитник» Абрамкин (я давно не слышу его фамилию, наверное, уже достаточно заработал на лжи и теперь пожинает плоды — зелёную капусту), который в «Московском комсомольце» написал уйму антисоветских пасквилей, «антилагерных», можно сказать. Он писал (и не отсохла же рука!), а газета печатала, и люди читали, что система исправительно-трудовых учреждений специально (!) работала на уничтожение заключённых путём заражения туберкулёзом. Ни больше, ни меньше! И это печатали! А когда я попытался опровергнуть сию пачкотню и отослал доказательно аргументированную статью в редакции шести центральных газет, включая тот же «МК» и лже-«Комсомолку», они даже не отозвались. А уж опубликовать — куда там!

Абрамкин В.Ф. — правозащитник, член Московской Хельсинкской группы

А где, вы думаете, появился первый лазерный скальпель в Пермском крае? Представьте себе — в Мошевской больнице, у вашего покорного слуги! Это было в 80-м году, причём по инициативе только что назначенного начальника управления — тогда полковника — В.И.Сныцерева. Мы потом установили прямой и постоянный контакт с профессором Черкасовым Владимиром Аристарховичем, а до него долгое время с нами работал профессор В.В.Малов, зав. кафедрой туберкулёза медакадемии. Но Малов — это терапевтическое направление, а В.А.Черкасов — хирург, причём хирург — поистине от Бога, а нам именно в этом качестве он и был нужен. Много лет мы постоянно работали в одном направлении, и под его научным «зонтиком» врачебная деятельность получала совсем иные характер и колорит, она осуществлялась в ногу с жизнью. Мы приглашали Владимира Аристарховича на самые сложные операции, и он приезжал, оперировал. А это ведь какая школа для наших хирургов, какой стимул к работе! Регулярно приезжал он и с лекциями: раз, иногда два раза в квартал. Не лишним будет упомянуть, что начальник отделения лёгочной хирургии Брежнев Константин Николаевич, до фанатизма преданный хирургии, защитил кандидатскую диссертацию (научный руководитель — профессор Владимир Аристархович Черкасов, ныне почётный ректор Пермской Государственной медицинской академии).

Черкасов В.А., заслуженный врач России, доктор медицинских наук, профессор

Потом, с 74-го года по 90-й, за 16 лет, мы провели 6 областных и межобластных научно-

практических конференций, семинаров-совещаний и одну — Всесоюзную. Заметьте — не в Москве и даже не в Перми. В лесной больнице, в тайге! Всесоюзная конференция по лёгочной хирургии. Научное руководство обеспечивал, естественно, Владимир Аристархович Черкасов. Потом по сделанным на ней докладам был издан сборник. Вот, возьмём 88-й год: главный фтизиатр МВД А.Н.Стариков, зав. кафедрой туберкулёза В.А.Черкасов, наши врачи с докладами и т.д. А вот 90-й год, первое Всесоюзное совещание-семинар фтизио-хирургов: профессор Наумов из Центрального института туберкулёза Российской Федерации (Москва), тот же А.Н.Стариков, тот же В.А.Черкасов и ещё около 80-ти участников. Всего более 20-ти докладов. Так вот, если бы, как утверждал «правозащитный» пустобрех Абрамкин, существовала программа уничтожения заключённых с помощью туберкулёза, то проходили бы эти конференции под руководством учёных такого уровня?! Как на этот счёт мыслят «пилорамщики»?

За те же 10 лет, на протяжении которых в 11 раз была снижена смертность и в 13,6 раз — летальность, по Усольскому направлению, которое непосредственно курировала Мошевская больница, в 2,5 раза была снижена заболеваемость. Причём, под председательством заместителя начальника управления была создана ЧПК (чрезвычайная противоэпидемическая комиссия), она действовала много лет и рассматривала любые ситуации, связанные с возникновением инфекционных заболеваний, и реагировала на них немедленно (!).

Начальником управления в течение 10-и лет (1980 — 1990) был генерал Сныцерев Василий Иванович — за его голову, кстати, была определена цена в 200 тысяч советских рублей. Такую «честь» уголовный мир оказал за то, что он стал инициатором нового «витка» борьбы с организованной преступностью, поднявшей голову к 80-м годам.

- Кто определил?

Ковалёв: Сходняк воровской. По-моему, в Краснодаре. Причём, данное решение сливок уголовного мира союзного масштаба было отражено в печати (в частности, в газете «Неделя»). И это, как вы понимаете, не шутки. Публика, определившая цену, вряд ли могла быть расположена к юмору. Так вот, Василий Иванович, не имея, вроде бы, никакого отношения к медицине, провёл (ну, правда, по моему ходатайству, но, тем не менее, это не каждый руководитель делает) два оперативных совещания в масштабе управления с главным вопросом состояния туберкулёзной работы с приглашением врачей, начальников медчастей, заместителей начальников всех колоний по режиму, которые обеспечивали весь быт. И на этих совещаниях был утверждён целый комплекс противотуберкулёзных мероприятий, разработанный нами, врачебным коллективом Мошевской больницы.

Сныцерев Василий Иванович — генерал-майор внутренней службы, начальник Усольского Управления лесных ИТУ

И, кстати, насчёт лазерного скальпеля Василий Иванович Сныцерев лично договаривался по своим контактам, потому что этих скальпелей какой-то завод в Ульяновской области. производил всего 300 в год, и они шли как в систему МЗ СССР, так и за рубеж. Так многие поверить не могли, что в Мошевской больнице уже работает лазерный скальпель.

- То есть операции проводились в лагере?

Ковалёв: Да-да, именно в лагере, конечно!

Вот для тех, кто обвиняет в убийствах — просто как иллюстрация — документик со всеми выкладками, заверенный всеми печатями.

- А что это такое?

Ковалёв: Это просто отчет о работе начальника Мошевской туберкулёзной больницы, имярек и т.д. Готовился мной к защите высшей категории по организации здравоохранения и потому прошёл серьёзнейшие фильтры. И этот отчёт — такая штука, в которой смерть не спрячешь. Если человек умер, или его убили, или что угодно — это сейчас прячут, могут закопать и забыть, в полицейских застенках замучить — и в лес вывезти… А в нормальной советской действительности смерть никуда не денешь. И все показатели — их не подтасуешь никак, потому что, если сегодня подтасовал — вылезет через месяц, и не объяснишь. Но тогда подобное и в голову не приходило — критерии оценок, побудительные мотивы были совершенно иными, сегодня они непонятны. Зачем было уважающему себя человеку, специалисту сознательно идти на позор? Это справедливо и для врача, и для кого угодно.

Когда хирургию открыли, начали осторожно, понемногу, а на пике её активности, перед «катастройкой», максимально было 206 операций в год. Это операции на лёгких, а ведь на лёгких, в грудной клетке, начали оперировать даже после черепной коробки: на черепе раньше, чем на грудной клетке! Это, в общем-то, очень объёмные, сложные операции. Ну, и кадры для этого растили, готовили.

Контролировали мы и приём препаратов. Этим же «баранессам» (через «а»), набросившимся на материал Ольги Волгиной, не объяснишь — почему. В диспансере больному дали таблетку, он её под язык положил и в первое ведро выплюнул. А у нас он пришёл, а наша сестричка: «Глотай и покажи, открой рот и покажи». И всё в конкретное время суток. Этот контролируемый приём был одним из сильнейших лечебных факторов, который никуда не денешь, поэтому нам никогда не было стыдно на разного рода высоких совещаниях и конференциях даже в сравнении с нашими диспансерами.

Скажу даже больше — причём с чувством гордости. В прилегающем к больнице регионе с годами сложилась устойчиво высокая репутация лечебных результатов больницы. Как-то в середине 70-х годов в Соликамске моя жена сидела в очереди к нотариусу и услышала в разговоре двух женщин: «Если хочешь его вылечить от туберкулёза, надо проситься в Мошевскую больницу».

В этой связи не могу обойти такой курьёзный случай. Примерно в 75-76 гг. (в феврале) из больницы освободился осуждённый Алексеев-Долматов с недолечённым туберкулёзным процессом и без определённого места жительства (по материалам личного дела — БОМЖ). По существовавшему положению он подлежал переводу в территориальный противотуберкулёзный диспансер, что и было сделано: его на больничной санитарной машине увезли в Соликамск. Через два дня мне позвонил начальник медотдела Усольского Улиту И.Т.Никитенко и попросил срочно выехать в диспансер, потому что медицинские работники там — в панике и не знают, что делать: сей больной учинил целый дебош, требуя немедленно отправить его назад, в Мошевскую больницу и заявив, что его вылечат только там, предупреждения о вызове милиции не помогают. Главный врач умоляет о помощи, поскольку Алексеев-Долматов намерен разговаривать только с начальником больницы. А сейчас, к моменту этих звонков, он в знак протеста против не понравившегося ему порядка в диспансере выбежал на улицу и зарылся в снег. Пришлось мне срочно выехать и улаживать конфликт, на что ушло не меньше трёх часов.

Не было редкостью и такое явление… Некоторые рецидивисты, потерявшие социальные связи и моральную опору в своей беспутной жизни, освобождались лишь для того, чтобы только отметиться «на воле», в скором времени, испытав первые же бытовые и материальные затруднения, они совершали преступления, чтобы вернуться « на казённые харчи». Порой эти преступления были просто смешными: один украл из магазина левый ботинок, другой проник в сельскую лавку, выпил пару стаканов водки и уснул — и т.д. Таким «штатным» у нас был на протяжении лет 15-и практически бессменный комендант жилой зоны В.Фролов, прекрасно справлявшийся со своими обязанностями. Шесть раз (!) на моей памяти уходил и приходил добродушный воришка Г.Гайсин — он даже, освободившись в 1980-м году, навестил меня, на прощанье, в больнице после аппендэктомии. (Уж не потому ли, господа «правозащитники, что ему не хватило «пыток» и «издевательств»?)



promo toomth август 29, 2015 19:00 183
Buy for 100 tokens
Не смотря на дикие пробки на трассе Керчь-Симферополь, я таки выдвинулся сначала в райцентр Ленино, а потом и в город-спутник Щелкино, а уже от туда попёрся на АЭС. В дикую жару, километров через 5 я понял что зря не взял такси... Пришлось намотать километров 20. В следующий раз возьму транспорт.…
бесполезно.
Когда то, после первой (уже современной) вспышки кликушества по поводу "ужасной" советской действительности и в частности наворотов про ГУЛАГ и репрессии в целом, думал, что вот расскажу свою историю и люди поймут, что им немножко врут.
Я и после "Покаяния" пытался рассказывать, хотя там вообще не о том, и после победоносного возвращения книжек неполживовго и его самого, и пр. А рассказ то простой.
Родился я в Магаданской области, мать поехала, после института в бухту Провидения чукчей лечить, да убоявшись трудностей перевелась "южнее" в Сусуман. Там её будущий папа и нашёл. Тоже не потомок "зека". Железнодорожник с Украины, русский правда. Приехал, именно к ней. Туда где и дорог то железных до сих пор нет. Ну не важно.
Там был сплоченный и большой коллектив, состоявший из бывших полит и уголовных заключённых, партхозактива охраны и администрации углезолотодобычи, врачей и пр. мастеров культуры. Много было народа, не то что сейчас. И все они дружили, той суровой и светлой дружбой, воспетой фильмами и книгами 60-х. Они встречались шумными компаниями, спорили до хрипоты, за полночь. И в квартирах, и в сопках и на реке, когда в июле снег сходил :)
И я маленький, всегда рядом. Дружба эта продолжалась десятки лет. Разъехались по всей стране, но встречались, съезжались на праздники, свадьбы, похороны. Повзрослев, я унаследовал личную дружбы со многими ими. И всё что я слышал в детстве, всё что я слышал юношестве, то что я, так сказать, впитал с первыми глотками марочного вина, страшным образом отличалось от того, что вылилось, вывалилось на нас со страниц журнала "Огонёк", с экранов телевизоров, с языков шельмецов.
Тюрьма, лагерь, не свобода, это всегда плохо и не романтично, грязно и мерзко. Но зачем, во имя чего так врать? И вот я думал. Расскажу я это, как бы от первого лица, и мне поверят, отряхнутся, задумаются. Ну не может же он врать. Мы же его хорошо знаем.
Хрен там.